Ходил я весной устраиваться на работу на один новый интернет-портал, который запускают основатель "Коммерсанта" Владимир Яковлев и один из основателей "Эксперта" Андрей Шмаров. В ходе собеседования Яковлев предложил мне вести колонку, а в качестве пробного задания попросил написать фельетон про Рублевку и, в частности, про них со Шмаровым. Я написал фельетон про то как я ходил к ним устраиваться на работу. Параллельно с этим, начал сотрудничать с шеф-редактором портала над одной перспективной для регулярных обзоров темой. На следующей неделе, шеф-редактор передо мной извинился, сказал, что у них поменялись приоритеты и в моих услугах они не нуждаются. Не знаю, то ли это фельетон так подействовал на его персонажей, то ли у них действительно изменилось направление и я оказался категорически не у дел, но, поскольку, это со мной произошло уже не в первый раз (что-то похожее было год назад в журнале "Русский репортер), то я уже ничему не удивляюсь.

А тот самый фельетон, о том, как я ходил устраиваться на работу к Яковлеву и Шмарову, опубликовал портал the Light.ru. Вот он: Дмитрий Ромендик «Шоссе Фрезер — Рублевское Шоссе» или как я написал фельетон.

Поскольку после прекращения работы theLight, сайт работает в Интернете, как рваные штаны, выкладываю текст сюда.

"Шоссе Фрезер - Рублевское Шоссе" или как я написал фельетон

Первое издание "Москва-Петушки", благо было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получил с тех пор много нареканий за главу "Серп и молот - Карачарово", и совершенно напрасно. Во вступлении к первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу "Серп и молот - Карачарово" следует пропустить, не читая, поскольку за фразой "и немедленно выпил" следует полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы "и немедленно выпил". (Венедикт Ерофеев "Москва - Петушки")


Живу я в поэме Венечки Ерофеева "Москва-Петушки". Если сесть в электричку на станции "Серп и молот" и ехать в сторону Карачарова, то на фразе "и немедленно выпил", я еще не живу. А вот где-то в начале второй страницы отборного мата, электричка как раз проезжает мимо моего дома, который находится на улице с немецким названием "шоссе Фрезер".

Шоссе Фрезер – это рабочая слобода, зажатая пересекающимися железнодорожными линиями и заводом «Фрезер», где выпускают сверла. Вдоль шоссе стоят несколько хрущевок, в которых живут рабочие завода. Район благоустроенный. В нем есть продуктовый магазин и две детских площадки – соседские алкаши собираются на них с 10 утра.

И вот в это великолепие, прямо в мою комнату, выходящую окном на линию высоковольтных передач, от электромагнитных волн которой даже клопы мутировали в тараканов, а тараканы в крыс, позвонил мне генеральный директор нового интернет-портала Андрей Шмаров:

– Мы с Яковлевым хотим с вами завтра встретиться.

И называет адрес офиса на Рублевке.

Думаю, не надо объяснять, что значит для безработного журналиста эта встреча. Два гуру российского медиа-рынка – основатель "Коммерсанта" и основатель "Эксперта" приглашают тебя в элитный коттеджный поселок рядом с Рублевским шоссе. Но это только кажется, что попасть с Фрезера на Рублевку просто. На самом деле, они находятся в совершенно разных книжках. Я – в книге алкоголика Ерофеева. А Рублевка – где-то в нетленках воздушной Оксаны Робски.

Каждый день на нашем родном шоссе на несколько часов перекрывают шлагбаум и на единственном выезде образуется мертвая пробка. Поэтому путь на Рублевку я начал пешком – полчаса до станции метро "Авиамоторная", которая находится на бывшем Владимирском тракте, а ныне шоссе Энтузиастов, названном так в честь заключенных, которых гнали в кандалах по тракту в сторону «Владимирского Централа» – главной пересыльной тюрьмы царской России.

В голове прокручиваю варианты. "Какую же зарплату мне назначат?" Моему соседу предложили 60 тысяч за корреспондентскую работу:
– Мне позвонил редактор и попросил взять комментарий у Романа Абрамовича.
– Ты имеешь в виду, у пресс-секретаря Абрамовича?
– Нет, именно у Абрамовича, – отвечает, – а кроме того, готовить материалы о миллионерах с их комментариями.
– И много ты знаешь миллионеров?! – спрашиваю, заглушая грохот грузовика, проезжающего под окнами.

Это моя комната выходит окнами на бесшумную линию высоковольтных передач, а его – на шоссе Фрезер, по которому постоянно ездят грузовики, вывозя с завода готовую продукцию – сверла, гайки и шурупы.

И вот иду на Рублевку мимо этих грузовиков, которые выстроились на пару километров: днем нас закрывают шлагбаумом часа на два – товарняки один за другим везут готовую продукцию с других заводов, мимо наших домов, зажатых между рыночными отношениями.

"А ведь я классный редактор, – прицениваюсь на ходу – значит могу рассчитывать на гораздо большие деньги, чем эти жалкие 60 тысяч в месяц". Эту нехитрую мысль я нес в голове полчаса своей пешей прогулки к метро, 40 минут тряс в вагоне и полчаса лелеял на маршрутке, в которой на Рублевку возят обслугу.

В ведомственной маршрутке кресла были обиты кожей. Вообще, было бы логичней, если бы у станции метро обивка была тряпичная, а по мере приближения к Рублевке, кресла бы постепенно обтягивались кожей. Мы приближались к элитному поселку на Рублевском шоссе – рядом лежал кем-то забытый ноутбук. "Украсть что ли?" . Потом посмотрел в окно и как-то отвлекся: деревья за окном позеленели, травы заколосились, а цветы зацвели на ярких бескрайних полянах.

Офис компании занимал двухэтажный коттедж. Внутренние помещения, разделенные стеклянными стенами, напоминали паноптикум – из центра зала можно было наблюдать за работой всех сотрудников компании. На втором этаже находился Олимп – конференц-зал в котором решало вопросы высокое начальство. Туда меня и проводили.

Яковлев – жгучий брюнет и Шмаров – жгучий блондин, на визуальном контрасте напоминали доброго и злого следователей. Меня посадили напротив, и начался допрос с пристрастием – где и кем работал, почему ушел. Как человек не избалованный вниманием прессы, я очень люблю греться в лучах воображаемых софитов – даже, если это лампа следователя, направленная в глаза при допросе.

Собеседование напоминает боксерский поединок. Если берут на работу – значит, ты нокаутировал работодателя. Если не берут – значит, наоборот. Первую половину поединка я проиграл – трудно перворазряднику по шахматам боксировать с отцами-основателями ведущих российских изданий.

– Дайте почитать какой-то свой текст, – попросил Яковлев.

Я спустился в стеклянный зверинец к секретарше и распечатал пару текстов. Шмарову они очень понравились:

– Этот текст – хуйня, второй вроде ничего.
– Вы хотите вести колонку? – спросил Яковлев.
Я кивнул.
– А на какую тему?
– Ну, кино, театр, культура, жизненные наблюдения. Фельетоны могу...
– Фельетоны? – переспросил Яковлев, – со времен Ильфа и Петрова у нас в стране никто не умеет писать фельетоны.
– Ну, я умею, – скромно сказал я.
– А как вы определите фельетон?

Я не знал, что ответить. В голове моей раздался тревожный паровозный гудок. Ильф и Петров работали в газете железнодорожников "Гудок", что, похоже, передалось мне по наследству вместе с товарняками, набитыми сверлами, гайками и шурупами, а так же электричкой "Москва - Петушки".

– Напишите к понедельнику фельетон, взгляд человека из другой социальной среды на Рублевку. Можете про нас.
– Жестко вас обстебу, – подхватил я.
– Можете обстебать, но вы рискуете, что он, – Яковлев показал на Шмарова, – обидится и снова скажет, что ваш текст – хуйня.

Обратно к метро я ехал на той же маршрутке. Ноутбука на кресле уже не было. Яркие краски лета за окном тускнели, превращаясь в блеклую весну. Разноцветная Рублевка закончилась, началась унылая Москва.

Представьте себе театрального режиссера, который пришел устраиваться в театр. Директор театра подробно расспрашивает его о предыдущем месте работы: что поставил, почему не дали сделать последний спектакль. А потом говорит:

– А вы ведь, кажется, в молодости были актером? Покажите нам сценку.

Режиссер показывает, старается.

– О, да вы неплохой актер, оказывается, – говорит директор, а давайте, вы будете время от времени приходить к нам в театр и играть что-нибудь с песнями, с подтанцовкой, а мы за это будем платить вам деньги. О режиссерской работе с приличной зарплатой речи, само собой, уже нет.

Я буду писать фельетоны под стук колес товарняков и шум грузовиков, а рублевские жители будут их почитывать в своих элитных коттеджах. Зря я все же не спер ноутбук в маршрутке – мой что-то совсем разглючился от высоковольтных проводов, которые по-прежнему излучают электромагнитные волны. И я сижу снова на второй странице отборного мата из венечкиной книжки. Что такое фельетон все так же не знаю. А, впрочем, так ли это важно?